Не только про Hellsing

Пересмотрел Hellsing (OVA / Ultimate) — как будто в первый раз.

Но в настоящий первый раз я увидел только предельно эстетизированный китч и оду безумию.

Тогда я не заметил эту давящую усталость.
И не разглядел, что сверхъестественный экстаз и тяга к смерти, которыми охвачены все ключевые лица — не случайно идут вместе, что это не просто сдвиг по фазе — а то, что зовётся «последней вспышкой догорающей свечи».

Вы знаете это чувство абсолютной отстранненности и безнаказанности, последний заряд энергии и воли к жизни, которые приходят лишь после смирения со смертью?
Когда край так близко, что перед ним рассыпаются границы и связи, чувства и обязательства; когда всё уже потяряно и потому не жалко ни себя, ни других?

Вот и я не знал, когда впервые смотрел Hellsing.
Поэтому не заметил даже того, что сказано прямым текстом.

Например, что чокнутые вампиры-нацисты, избранные в качестве главного врага — не олицетворение вселенского зла, не реваншисты, мечтающие захватить европу или хотя бы порезвиться перед смертью.
Им плевать на захват, плевать на европу, на мир — они забытые и брошенные ветераны проигранной войны. Полвека назад их уже лишили смысла к существованию, его не вернуть назад, всё что остается — придать смысл смерти.

Так же я пропустил мимо ушей, как отец Интегры задается вопросом про этих бессмертных чудовищ, о том, просилили они о вечной жизни.

Они ищут возможность начать войну и бесконечные отчаянные, кровавые битвы, похожие на громкий плач. Не думаю, что они вообще хотят всего этого. Наоборот, так они кричат и молят о смерти.

И синхронные этому воспоминания Алукарда, где он был рабом и повелителем, победителем и проигравшим, он любил и был любимым… — да, он потерял всё, но это не про сочувствие потерям, а чтобы показать полную, насыщенную и даже избыточную жизнь. Алукард прожил всё, что следовало прожить. Он почти всесилен, но устал, его мучают скука и кошмары.

Поэтому он подпустил к себе Александра Андерсона. И сочинил достойный себя предсмертный нарратив — Светлый Герой, превознемогая, побеждает ужасное Чудовище. Он испытывал Андерсона, как ветхозаветный бог испытывал своих фанатиков, и, наконец, одобрил в качестве достойного снять вековую усталость.

Даже когда Александр нарушает этот нарратив и сам превращаясь в чудовище ( непозволительно! чудовище может побелить только человек! ) — Алукард почти поддается.
Почти. До появления Серас.

Что значит Виктория Серас для Алукарда?

Для неё он играет роль наставника, заменяя погибшего в детстве отца. По возвращению в Лондон, он испытывает гордость, когда видит «как подросла его девочка». Но в этом нет особой личной привязанности (если Алукард вообще на неё способен).

Что же это? Воля к жизни, которая не затухает даже при смирении и жажде смерти. Она отдаляется в подсознательное и выражается то в самоубийственных попытках наделить смыслом смерть, то в хаотичных зацепках за всё, что символизирует жизнь.

И Вика, безусловно, идеальный символ жизни. Наивная и невинная, громкая, энергичная, изо всех сил стремящаяся жить — даже после смерти родителей, даже с простреленным лёгким, даже став вампиром. Она, в силу молодости и оптимизма, не способна смириться со смертью.
Полная противоположность уставшего чудища и напоминание, что жизнь может быть желанной.
Но нет, чужой свет души не может заменить волю к жизни. Он бесполезен, как свет обветшалого маяка, потерянного в центре океана. Как маяк обретает смысл, когда рядом проплывают корабли — так чужой свет души способен высветить лишь собственные хорошие мысли, надежды и желания, не дать им раствориться в ночи.

В конце Алукард проигрывает. Не умирает, растворяется. И между существованием и небытием стоит только его воля, которая уже давно склонялась к последнему.
Тридцать лет проходит, прежде чем его маяк заметит проплывающий корабль и Алукард появится в знакомом доме и произнесет:

«Я могу быть везде и нигде. Поэтому я решил быть здесь».

Полагаю, мне понадобится меньше.